Petrus

(no subject)

Здѣсь, гдѣ такъ вяло сводъ небесный
На землю тощую глядитъ, —
Здѣсь, погрузившись въ сонъ железный,
Усталая природа спитъ...

Лишь кой-гдѣ блѣдныя берёзы,
Кустарникъ мелкiй, мохъ сѣдой,
Какъ лихорадочныя грёзы,
Смущаютъ мертвенный покой.

Ѳёдоръ Тютчевъ (1829)
я

Мухи

На дачной скрипучей веранде
Весь вечер царит оживленье.
К глазастой художнице Ванде
Случайно сползлись в воскресенье
Провизор, курсистка, певица,
Писатель, дантист и девица.

«Хотите вина иль печенья?» —
Спросила писателя Ванда,
Подумав в жестоком смущенье:
«Налезла огромная банда!
Пожалуй, на столько баранов
Не хватит ножей и стаканов».

Курсистка упорно жевала.
Косясь на остатки от торта,
Решила спокойно и вяло:
«Буржуйка последнего сорта».
Девица с азартом макаки
Смотрела писателю в баки.

Писатель, за дверью на полке
Не видя своих сочинений,
Подумал привычно и колко:
«Отсталость!» И стал в отдаленье,
Засунувши гордые руки
В триковые стильные брюки.

Провизор, влюбленный и потный,
Исследовал шею хозяйки,
Мечтая в истоме дремотной:
«Ей-богу! Совсем как из лайки...
О, если б немножко потрогать!»
И вилкою чистил свой ноготь.

Певица пускала рулады
Всё реже, и реже, и реже.
Потом, покраснев от досады,
Замолкла: «Не просят! Невежи...
Мещане без вкуса и чувства!
Для них ли святое искусство?»

Наелись. Спустились с веранды
К измученной пыльной сирени.
В глазах умирающей Ванды
Любезность, тоска и презренье:
«Свести их к пруду иль в беседку?
Спустить ли с веревки Валетку?»

Уселись под старой сосною.
Писатель сказал: «Как в романе...»
Девица вильнула спиною,
Провизор порылся в кармане
И чиркнул над кислой певичкой
Бенгальскою красною спичкой.
Petrus

СРАЖЕННЫЙ РЫЦАРЬ

Послѣднимъ сiяньемъ за рощей горя,
Вечерняя тихо потухла заря,
       Темнѣетъ долина глухая;
Въ туманѣ пустынномъ чернѣетъ рѣка,
Лѣнивой грядою идутъ облака,
       Межъ ими луна золотая.

Недвижныя латы на холмѣ лежатъ,
Въ стальной рукавицѣ забвенный булатъ,
       И щит подъ шеломомъ заржавымъ,
Вонзилися шпоры въ увлаженный мохъ,
Копьё раздробленно, и мѣсяца рогъ
       Покрылъ ихъ сiяньемъ кровавымъ.

Вкругъ холма обходитъ другъ сильнаго – конь;
Въ очахъ горделивыхъ померкнулъ огонь,
       Онъ бранную голову клонитъ.
Безпечнымъ копытомъ бьетъ камень долинъ
И смотритъ на латы – конь вѣрный одинъ,
       И дико трепещетъ, и стонетъ.

Во тьмѣ заблудившись, пришелецъ идётъ,
Невольную робость онъ въ сердцѣ несётъ,
       Склонясь надъ дорожной клюкою,
Заботливо смотритъ въ невѣрную даль,
Приближился къ латамъ и звонкую сталь
       Толкаетъ усталой ногою.

Хладѣетъ пришелецъ, – кольчуги звучатъ.
Погибшаго грозно въ нихъ кости стучатъ,
       По камнямъ шеломъ покатился,
Скрывался въ нёмъ черепъ... при звукѣ глухомъ
Заржалъ конь ретивый – скокъ лётомъ на холмъ, –
       Взглянулъ... и главою склонился.

Ужъ путникъ далече въ тьмѣ бродитъ ночной,
Всё мнится, что кости хрустятъ подъ ногой...
       Но утро денница выводитъ –
Сраженный во брани на холмѣ лежитъ,
И латы недвижны, и шлемъ не стучитъ,
       И конь вкругъ погибшаго ходитъ.

Александръ Пушкинъ, 1815
Petrus

ЭПИЛОГ

Там под кровлей Фонтанного Дома,
Где вечерняя бродит истома
С фонарём и связкой ключей, —
Я аукалась с дальним эхом,
Неуместным смущая смехом
Непробудную сонь вещей,

Где, свидетель всего на свете,
На закате и на рассвете
Смотрит в комнату старый клён
И, предвидя нашу разлуку,
Мне иссохшую чёрную руку,
Как за помощью, тянет он.

Но земля под ногой гудела,
И такая звезда глядела
В мой ещё не брошенный дом
И ждала условного звука...
Это где-то там — у Тобрука,
Это где-то здесь — за углом.

Ты не первый и не последний
Тёмный слушатель светлых бредней,
Мне какую готовишь месть?
Ты не выпьешь, только пригубишь
Эту горечь из самой глуби —
Этой нашей разлуки весть.

Не клади мне руку на темя —
Пусть навек остановится время
На тобою данных часах.
Нас несчастие не минует,
И кукушка не закукует
В опалённых наших лесах...

...А не ставший моей могилой,
Ты, крамольный, опальный, милый,
Побледнел, помертвел, затих.
Разлучение наше мнимо:
Я с тобою неразлучима,
Тень моя на стенах твоих,

Отраженье моё в каналах,
Звук шагов в Эрмитажных залах,
Где со мною мой друг бродил,
И на старом Волковом поле,
Где могу я рыдать на воле
Над безмолвием братских могил.
<...>

Анна Ахматова, из "Поэмы без героя", 1943-1960-е гг.
я

Из Альберта Эйнштейна

Петру Вайлю

Вчера наступило завтра, в три часа пополудни.
Сегодня уже "никогда", будущее вообще.
То, чего больше нет, предпочитает будни
с отсыревшей газетой и без яйца в борще.

Стоит сказать "Иванов", как другая эра
сразу же тут как тут, вместо минувших лет.
Так солдаты в траншее поверх бруствера
смотрят туда, где их больше нет.

Там -- эпидемия насморка, так как цветы не пахнут,
и ропот листвы настойчив, как доводы дурачья,
и город типа доски для черно-белых шахмат,
где побеждают желтые, выглядит как ничья.

Так смеркается раньше от лампочки в коридоре,
и горную цепь настораживает сворачиваемый вигвам,
и, чтоб никуда не ломиться за полночь на позоре,
звезды, не зажигаясь, в полдень стучатся к вам.
Petrus

СРЕДИ ЗВѢЗДЪ

Пусть мчитесь вы, какъ я покорны мигу,
Рабы, какъ я, мнѣ прирожденныхъ числъ,
Но лишь взгляну на огненную книгу,
Не численный я въ ней читаю смыслъ,

Въ вѣнцахъ, лучахъ, алмазахъ, какъ калифыъ,
Излишнiя средь жалкихъ нуждъ земныхъ,
Незыблемой мечты iероглифы,
Вы говорите: «Вѣчность – мы, ты – мигъ.

Намъ нѣтъ числа. Напрасно мыслью жадной
Ты думы вѣчной догоняешь тѣнь;
Мы здѣсь горимъ, чтобъ въ сумракъ непроглядный
Къ тебѣ просился беззакатный день.

Вотъ почему, когда дышать такъ трудно,
Тебѣ отрадно такъ поднять чело
Съ лица земли, гдѣ всё темно и скудно,
Къ намъ, въ нашу глубь, гдѣ пышно и свѣтло».

Аѳанасiй Фетъ, 1876
Petrus

(no subject)

Вѣдь гдѣ-то есть простая жизнь и свѣтъ,
Прозрачный, тёплый и весёлый...
Тамъ съ дѣвушкой черезъ заборъ сосѣдъ
Подъ вечеръ говоритъ, и слышатъ только пчёлы
Нѣжнѣйшую изъ всѣхъ бесѣдъ.

А мы живёмъ торжественно и трудно
И чтимъ обряды нашихъ горькихъ встрѣчъ,
Когда съ налёту вѣтеръ безразсудный
Чуть начатую обрываетъ рѣчь, —

Но ни на что не промѣняемъ пышный
Гранитный городъ славы и бѣды,
Широкихъ рѣкъ сiяющiе льды,
Безсолнечные, мрачные сады
И голосъ Музы еле слышный.

Анна Ахматова, 23 iюня 1915, Слѣпнёво
Petrus

БЕЗУМIЕ

Тамъ, гдѣ съ землёю обгорѣлой
Слился, какъ дымъ, небесный сводъ, —
Тамъ въ беззаботности веселой
Безумье жалкое живётъ.

Подъ раскаленными лучами,
Зарывшись въ пламенныхъ пескахъ,
Оно стеклянными очами
Чего-то ищетъ въ облакахъ.

То вспрянетъ вдругъ и, чуткимъ ухомъ
Припавъ къ растреснутой землѣ,
Чему-то внемлетъ жаднымъ слухомъ
Съ довольствомъ тайнымъ на челѣ.

И мнитъ, что слышитъ струй кипѣнье,
Что слышитъ токъ подземныхъ водъ,
И колыбельное ихъ пѣнье,
И шумный изъ земли исходъ!

Ѳёдоръ Тютчевъ (1829)
один из двух

Есенин, ВЕСНА

Припадок кончен.
Грусть в опале.
Приемлю жизнь, как первый сон.
Вчера прочел я в «Капитале»,
Что для поэтов —
Свой закон.

Метель теперь
Хоть чёртом вой,
Стучись утопленником голым,
Я с отрезвевшей головой
Товарищ бодрым и веселым.

Гнилых нам нечего жалеть,
Да и меня жалеть не нужно,
Коль мог покорно умереть
Я в этой завирухе вьюжной.

Тинь-тинь, синица!
Добрый день!
Не бойся!
Я тебя не трону.
И коль угодно,
На плетень
Садись по птичьему закону.

Collapse )

Petrus

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

Смѣясь жестоко надъ собратомъ,
Писаки русскiе толпой
Меня зовутъ аристократомъ.
Смотри, пожалуй, вздоръ какой!
Не офицеръ я, не асессоръ,
Я по кресту не дворянинъ,
Не академикъ, не профессоръ;
Я просто русскiй мѣщанинъ.

Понятна мнѣ времёнъ превратность,
Не прекословлю, право, ей:
У насъ нова рожденьемъ знатность,
И чѣмъ новѣе, тѣмъ знатнѣй.
Родовъ дряхлѣющихъ обломокъ
(И по несчастью, не одинъ),
Бояръ старинныхъ я потомокъ;
Я, братцы, мелкiй мѣщанинъ.

Collapse )