я

Сентябрь

Сыплет дождик большие горошины,
Рвется ветер, и даль нечиста.
Закрывается тополь взъерошенный
Серебристой изнанкой листа.
Но взгляни: сквозь отверстие облака,
Как сквозь арку из каменных плит,
В это царство тумана и морока
Первый луч, пробиваясь, летит.
Значит, даль не навек занавешена
Облаками, и, значит, не зря,
Словно девушка, вспыхнув, орешина
Засияла в конце сентября.
Вот теперь, живописец, выхватывай
Кисть за кистью, и на полотне
Золотой, как огонь, и гранатовой
Нарисуй эту девушку мне.
Нарисуй, словно деревце, зыбкую
Молодую царевну в венце
С беспокойно скользящей улыбкою
На заплаканном юном лице.
Petrus
  • petrark

РОМАНСЪ БЕЗЪ МУЗЫКИ

Въ непроглядную осень туманны огни,
       И холодные брызги летятъ,
Въ непроглядную осень туманны огни,
       Только слѣдъ отъ колёсъ золотятъ,

Въ непроглядную осень туманны огни,
       Но туманнѣй отравленный чадъ,
Въ непроглядную осень мы вмѣстѣ, одни,
       Но сердца наши, сжавшись, молчатъ...
Ты отъ губъ моихъ кубокъ возьмёшь непочатъ,
       Потому что туманны огни...

Иннокентiй Анненскiй
Petrus
  • petrark

ОНА

«Печаленъ ты; признайся, чтò съ тобой».
– Люблю, мой другъ! – «Но кто-жъ тебя пленила?»
– Она. – «Да кто-жъ? Глицера-ль, Хлоя, Лила?»
– О, нѣтъ! – «Кому-жъ ты жертвуешь душой?»
– Ахъ! ей! – «Ты скроменъ, другъ сердечной!
Но почему-ж ты столько огорчён?
И кто виной? Супругъ, отецъ, конечно...»
– Не то, мой друг! – "Но чтò-жъ?" – Я ей не онъ.

Александръ Пушкинъ, 1817
Petrus
  • petrark

(no subject)

Птицы смерти в зените стоят.
Кто идёт выручать Ленинград?

Не шумите вокруг — он дышит,
Он живой ещё, он всё слышит:

Как на влажном балтийском дне
Сыновья его стонут во сне,

Как из недр его вопли: «Хлеба!» —
До седьмого доходят неба...

Отворите райскую дверь,
Помогите ему теперь.

Анна Ахматова, 28 сентября 1941, самолет
я

В этой маленькой комнате все по-старому

В этой маленькой комнате все по-старому:
аквариум с рыбкою — все убранство.
И рыбка плавает, глядя в сторону,
чтоб увеличить себе пространство.

С тех пор, как ты навсегда уехала,
похолодало, и чай не сладок.
Сделавшись мраморным, место около
в сумерках сходит с ума от складок.

Колесо и каблук оставляют в покое улицу,
горделивый платан не меняет позы.
Две половинки карманной луковицы
после восьми могут вызвать слезы.

Часто чудится Греция: некая роща, некая
охотница в тунике. Впрочем, чаще
нагая преследует четвероногое
красное дерево в спальной чаще.

Между квадратом окна и портретом прадеда
даже нежный сквозняк выберет занавеску.
И если случается вспомнить правило,
то с опозданием и не к месту.

В качку, увы, не устоять на палубе.
Бурю, увы, не срисовать с натуры.
В городах только дрозды и голуби
верят в идею архитектуры.

Несомненно, все это скоро кончится —
быстро и, видимо, некрасиво.
Мозг — точно айсберг с потекшим контуром,
сильно увлекшийся Куросиво.
Petrus
  • petrark

(no subject)

Въ сиромъ воздухѣ загробномъ —
Перелётный рейсъ…
Сирой проволоки вздроги,
Повороты рельсъ…

Точно жизнь мою угнали
По стальной верстѣ —
Въ сиромъ морокѣ — двѣ дали…
(Поклонись Москвѣ!)

Точно жизнь мою убили.
Изъ послѣднихъ жилъ
Въ сиромъ морокѣ въ двѣ жилы
Истекаетъ жизнь.

Марина Цвѣтаева, 28 октября 1922
я

Корабль

— Что ты видишь во взоре моём,
В этом бледно-мерцающем взоре? —
Я в нём вижу глубокое море
С потонувшим большим кораблём.

Тот корабль… величавей, смелее
Не видали над бездной морской.
Колыхались высокие реи,
Трепетала вода за кормой.

И летучие странные рыбы
Покидали подводный предел
И бросали на воздух изгибы
Изумрудно-блистающих тел.

Ты стояла на дальнем утёсе,
Ты смотрела, звала и ждала,
Ты в последнем весёлом матросе
Огневое стремленье зажгла.

И никто никогда не узнает
О безумной, предсмертной борьбе
И о том, где теперь отдыхает
Тот корабль, что стремился к тебе.

И зачем эти тонкие руки
Жемчугами прорезали тьму,
Точно ласточки с песней разлуки,
Точно сны, улетая к нему.

Только тот, кто с тобою, царица,
Только тот вспоминает о нём,
И его голубая гробница
В затуманенном взоре твоём.
Petrus
  • petrark

(no subject)

1

Ты зрѣлъ его въ кругу большого Свѣта:
То своенравно-веселъ, то угрюмъ,
Разсѣянъ, дикъ иль полонъ тайныхъ думъ —
Таковъ поэтъ, — и ты презрѣлъ поэта!..
На мѣсяцъ взглянь: весь день, какъ облакъ тощiй,
Онъ въ небесахъ едва не изнемогъ, —
Настала ночь — и, свѣтозарный богъ,
Сiяетъ онъ надъ усыпленной рощей!

2

Въ толпѣ людей, въ нескромномъ шумѣ дня
Порой мой взоръ, движенья, чувства, рѣчи
Твоей не смѣютъ радоваться встрѣчѣ —
Душа моя! О, не вини меня!..
Смотри, какъ днёмъ туманисто-бѣло
Чуть брезжитъ въ небѣ мѣсяцъ свѣтозарный...
Наступитъ ночь — и въ чистое стекло
Вольётъ елей душистый и янтарный!

Ѳёдоръ Тютчевъ, начало 1830-хъ годовъ
Petrus
  • petrark

ПРОЩАНЬЕ

      Промчались годы заточенья;
Недолго, мирные друзья,
Намъ видѣть кровъ уединенья
И царскосельскiя поля.
Разлука ждёт насъ у порогу,
Зовётъ насъ свѣта дальнiй шумъ,
И всякiй смотритъ на дорогу
Съ волненьемъ гордыхъ, юныхъ думъ.
Иной, подъ киверъ спрятавъ умъ,
Уже въ воинственномъ нарядѣ
Гусарской саблею махнулъ –
Въ крещенской утренней прохладѣ
Красиво мёрзнетъ на парадѣ
И грѣться ходитъ въ караулъ;
Иной, рождённый быть вельможей,
Не честь, а почести любя,
У плута знатнаго въ прихожей
Покорнымъ шутомъ зритъ себя;
Лишь я, во всёмъ судьбѣ послушный,
Безпечной лѣни вѣрный сынъ,
Къ честямъ ничтожнымъ равнодушный,
Я тихо задремалъ одинъ.
Равны мнѣ писари, уланы,
Равны наказъ и кивера,
Не рвусь я грудью въ капитаны
И не ползу въ асессора;
Друзья! немного снисхожденья –
Оставьте красный мнѣ колпакъ,
Пока его за прегрѣшенья
Не промѣнялъ я на шишакъ,
Пока лѣнивому возможно,
Не опасаясь грозныхъ бѣдъ,
Ещё рукой неосторожной
Въ iюлѣ распахнуть жилетъ.

Александръ Пушкинъ, 1817
_const ...

Евгений Евтушенко, СТАРУХИ

            Товарищ! Певец наступлений и пушек,
            Ваятель красных человеческих статуй,
            Простите меня — я жалею старушек,
            Но это — единственный мой недостаток.
                        Михаил Светлов


В тот день высоким обществом старух
я был допущен к бубликам и чаю.
Царил, спасённый ото всех разрух,
естественной изысканности дух,
какой я нынче редко замечаю.

О лучших людях времени того
мне говорило лучше летописца
воспитанное тонко озорство,
скрываемое тонко любопытство.

И для меня, чья речь бедным-бедна,
как дом, который кем-то обворован,
почти как иностранная была
забытость чисто русских оборотов.

Старухи были знамениты тем,
что их любили те, кто знамениты.
Накладывал на бренность птичьих тел
причастности возвышенную тень
невидимый масонский знак элиты.
Collapse )