Petrus

ДАЛЕКО... ДАЛЕКО...

Когда умираетъ для уха
Желѣза мучительный громъ,
Мнѣ тихо по кожѣ старуха
Водить начинаетъ перомъ.
Перо ея такъ бородато,
Такъ плотно засѣло въ рукѣ...

Не имъ ли я кляксу когда-то
На розовомъ сдѣлалъ листкѣ?
Я помню – слеза въ ней блистала,
Другая ползла по лицу:
Давно подъ часами усталый
Стихи выводилъ я отцу...

Но жаркая стынетъ подушка,
Окно начинаетъ бѣлѣть...
Пора и въ дорогу, старушка,
Подъ утро душна эта клѣть.
Мы тронулись... Тройка плетётся,
Никакъ не найдётъ колеи,
А сердце... бубенчикомъ бьётся
Такъ тихо у плотной шлеи...

Иннокентiй Анненскiй, 1904
Petrus

ИЗЪ «ФАУСТА» ГЁТЕ

Звучитъ, какъ древле, предъ Тобою
Свѣтило дня въ строю планетъ
И предначертанной стезёю,
Гремя, свершаетъ свой полетъ!
Ему дивятся серафимы,
Но кто досель его постигъ?
Какъ въ первый день, непостижимы
Дѣла, Всевышнiй, рукъ Твоихъ!

И быстро, съ быстротой чудесной,
Кругомъ вратится шаръ земной,
Мѣняя тихiй свѣтъ небесный
Съ глубокой ночи темнотой.
Морская хлябь гремитъ валами
И роетъ каменный свой брегъ,
И бездну водъ съ ея скалами
Земли уноситъ быстрый бѣгъ!

И безпрерывно бури воютъ,
И землю съ края въ край метутъ,
И зыбь гнетутъ, и воздухъ роютъ,
И цѣпь таинственную вьютъ.
Вспылалъ предтеча-истрѣбитель,
Сорвавшись съ тучи, грянулъ громъ,
Но мы во свѣте, Вседержитель,
Твой хвалимъ день и миръ поёмъ.

Тебе дивятся серафимы!
Тебе гремитъ небесъ хвала!
Как въ первый день, непостижимы,
Господь! руки Твоей дѣла!

Ѳёдоръ Тютчевъ, конецъ 1820-хъ -- начало 1830-хъ гг.
nose

Элегiя

Безумныхъ лѣтъ угасшее веселье
Мнѣ тяжело, какъ смутное похмелье.
Но, какъ вино — печаль минувшихъ дней
Въ моей душѣ чѣмъ старе, тѣмъ сильней.
Мой путь унылъ. Сулитъ мнѣ трудъ и горе
Грядущаго волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтобъ мыслить и страдать;
И вѣдаю, мнѣ будутъ наслажденья
Меж горестей, заботъ и треволненья:
Порой опять гармонiей упьюсь,
Надъ вымысломъ слезами обольюсь,
И можетъ быть — на мой закатъ печальный
Блеснетъ любовь улыбкою прощальной.
Petrus

СТАНСЫ. (ИЗЪ ВОЛЬТЕРА)

Ты мнѣ велишь пылать душою:
Отдай же мнѣ минувши дни,
И мой разсвѣт соедини
Съ моей вечернею зарёю!

Мой вѣкъ невидимо проходитъ,
Изъ круга смѣховъ и харитъ
Ужъ время скрыться мнѣ велитъ
И за руку меня выводитъ.

Предъ нимъ смириться должно намъ.
Кто примѣняться не умѣетъ
Своимъ премѣнчивымъ годамъ,
Тотъ горесть ихъ одну имѣетъ.

Счастливцамъ рѣзвымъ, молодымъ
Оставимъ страсти заблужденья;
Живёмъ мы въ мiрѣ два мгновенья –
Одно разсудку отдадимъ.

Ужель навѣкъ вы убѣжали,
Любовь, мечтанья первыхъ дней –
Вы, услаждавшiе печали
Минутной младости моей?

Намъ должно дважды умирать:
Проститься съ сладостнымъ мечтаньемъ –
Вотъ смерть ужасная страданьемъ!
Чтò значитъ послѣ не дышать?

На сумрачномъ моёмъ закатѣ,
Среди вечерней темноты,
Такъ сожалѣлъ я объ утратѣ
Обмановъ сладостной мечты.

Тогда на голосъ мой унылой
Мнѣ дружба руку подала,
Она любви подобна милой
Въ одной лишь нѣжности была.

Я ей принёсъ увядши розы
Весёлыхъ юношества дней
И вслѣдъ пошёлъ, но лилъ я слёзы,
Что могъ идти вослѣдъ лишь ей!

Александръ Пушкинъ, 1817
я

Сознанье, как шестой урок...

Сознанье, как шестой урок,
выводит из казенных стен
ребенка на ночной порог.
Он тащится во тьму затем,
чтоб, тучам показав перстом
на тонущий в снегу погост,
себя здесь осенить крестом
у церкви в человечий рост.
Скопленье мертвецов и птиц.
Но жизни остается миг
в пространстве между двух десниц
и в стороны от них. От них.
Однако же, стремясь вперед,
так тяжек напряженный взор,
так сердце сдавлено, что рот
не пробует вдохнуть простор.
И только за спиною сад
покинуть неизвестный край
зовет его, как путь назад,
знакомый, как собачий лай.
Да в тучах из холодных дыр
луна старается блеснуть,
чтоб подсказать, что в новый мир
забор указывает путь.
Petrus

БЕЗВѢРIЕ

О вы, которые съ язвительнымъ упрёкомъ,
Считая мрачное безвѣрiе порокомъ,
Бѣжите въ ужасѣ того, кто съ первыхъ лѣтъ
Безумно погасилъ отрадный сердцу свѣтъ;
Смирите гордости жестокой изступленье.
Имѣетъ право онъ на ваше снисхожденье.
Съ душою тронутой внемлите брата стонъ,
Несчастный не злодѣй, собою страждетъ онъ.
Кто въ мiрѣ усладитъ души его мученья?
Увы! онъ перваго лишился утѣшенья!
Настигнетъ ли его глухихъ судебъ ударъ,
Отъемлется ли вдругъ минутный счастья даръ,
Въ любви ли, въ дружествѣ обниметъ онъ измѣну
И ихъ почувствуетъ обманчивую цѣну:
Лишенный всѣхъ опоръ, отпадшiй вѣры сынъ
Ужъ видитъ съ ужасомъ, что въ свѣтѣ онъ одинъ,
И мощная рука къ нему съ дарами мира
Не простирается изъ-за предѣловъ мiра...
Напрасно въ пышности свободной простоты
Природы передъ нимъ открыты красоты;
Напрасно вкругъ себя печальный взоръ онъ водитъ:
Умъ ищетъ божества, а сердце не находитъ.

Collapse )
Petrus

(no subject)

Восславим приход весны! Ополоснём лицо,
чирьи прижжём проверенным креозотом
и выйдем в одной рубахе босиком на крыльцо,
и в глаза ударит свежестью! горизонтом!
будущим! Будущее всегда
наполняет землю зерном, голоса - радушьем,
наполняет часы ихним туда-сюда;
вздрогнув, себя застаёшь в грядущем.
Весной, когда крик пернатых будит леса, сады,
вся природа, от ящериц до оленей,
устремлена туда же, куда ведут следы
государственных преступлений.

Иосиф Бродский, <1978>
один из двух

Александр Твардовский, * * * (Ты дура, смерть...)

Ты дура, смерть: грозишься людям
Своей бездонной пустотой,
А мы условились, что будем
И за твоею жить чертой.

И за твоею мглой безгласной
Мы — здесь, с живыми заодно.
Мы только врозь тебе подвластны —
Иного смерти не дано.

И, нашей связаны порукой,
Мы вместе знаем чудеса:
Мы слышим в вечности друг друга
И различаем голоса.

И нам, живущим ныне людям,
Не оставаться без родни:
Все с нами те, кого мы любим,
Мы не одни, как и они.

И как бы ни был провод тонок,
Между своими связь жива.
Ты это слышишь, друг-потомок?
Ты — подтвердишь мои слова?...

1955 год
я

(no subject)

Мул за стеной соломою шуршит.
В дверях сарая звездный полог зыбкий.
Над темным склоном среброликий щит,
Кузнечики настраивают скрипки.
Нет, не уснуть! Охапка камыша
Спине натруженной сегодня не отрада:
На лунный зов откликнулась душа,
Встает былое — горькая услада.
Луна над Петербургской стороной,
Средь мостовой мерцают рельсы конки,
Крыльцо на столбиках повито тишиной,
Над флигелем темнеет желоб тонкий.
Так любо встать, слегка толкнуть окно
И спрыгнуть в садик на сырую грядку,
Толкнуться к дворнику, — старик храпит давно,—
Чтоб выпустил за гривенную взятку…
Крестовский мост… Звенит условный свист.
У черных свай, где рябь дрожит неверно,
На лодке ждет приятель-реалист.
Скрипят уключины, и весла плещут мерно.
В опаловой, молочно-сизой мгле
Плывут к Елагину в молчанье белой ночи.
Деревья-призраки толпятся по земле,
Вдали над Стрелкою зарницы все короче…
А утром, щуря сонные глаза,
Пьет кротко чай. В окно плывет прохлада.
Мать спрашивает: «Спал ли, егоза?»
О прошлое! Бессмертная баллада…
………………………………………………
Потом война. В июльский день закат
Над крышей белой дачи рдел сурово.
Пришел с газетою покойный старший брат,
Встал у стола… Не мог сказать ни слова.
Вся юность там — в окопах и в полях.
Варшава, Ломжа… Грохот отступленья.
Усталость, раны… Темный бунт папах.
Развал в столице… Подлость и смятенье.
И снова годы, мутные, как дым…
Один из тысячи — в огне гражданской свалки,
Прошел Кубань, и Перекоп, и Крым…
За палубою скрылся берег валкий.
Как давний сон, и мать, и брат, и дом.
Он сжился. Терпит. Так судьбе угодно.
В чужой земле он отдает в наем
Лишь пару рук, — душа его свободна…
Petrus

(no subject)

Сей день, я помню, для меня
Былъ утромъ жизненнаго дня:
Стояла молча предо мною,
Вздымалась грудь ея волною,
Алѣли щёки, какъ заря,
Всё жарче рдѣя и горя!
И вдругъ, какъ солнце молодое,
Любви признанье золотое
Исторглось изъ груди ея...
И новый мiръ увидѣлъ я!..

Ѳёдоръ Тютчевъ, 1830