Сообщество Божественной Поэзии - ru-Lyrics

1

И вотъ сентябрь! Замедля свой восходъ,
     Сiяньемъ хладнымъ солнце блещетъ,
И лучъ его въ зерцалѣ зыбкомъ водъ
     Невѣрнымъ золотомъ трепещетъ.
Сѣдая мгла вiется вкругъ холмовъ;
     Росой затоплены равнины;
Желтѣетъ сѣнь кудрявая дубовъ,
     И красенъ круглый листъ осины;
Умолкли птицъ живые голоса,
Безмолвенъ лѣсъ, беззвучны небеса!

2

И вотъ сентябрь! И вечеръ года къ намъ
     Подходитъ. На поля и горы
Уже морозъ бросаетъ по утрамъ
     Свои сребристые узоры.
Пробудится ненастливый Эолъ,
     Предъ нимъ помчится прахъ летучiй;
Качаяся, завоетъ роща, долъ
     Покроетъ листъ ея падучiй,
И набѣгутъ на небо облака,
И, потемнѣвъ, запѣнится рѣка.

3

Прощай, прощай, сiянiе небесъ!
     Прощай, прощай, краса природы!
Волшебнаго шептанья полный лѣсъ,
     Златочешуйчатыя воды!
Весёлый сонъ минутныхъ лѣтнихъ нѣгъ!
     Вотъ эхо въ рощахъ обнаженныхъ
Сѣкирою тревожитъ дровосѣкъ,
     И скоро, снѣгомъ убѣленныхъ,
Своихъ дубровъ и холмовъ зимнiй видъ
Застылый токъ туманно отразитъ.
( Читать дальше... )

Нѣтъ воды вкуснѣе, чѣмъ въ Романьѣ,
Нѣтъ прекраснѣй женщинъ, чѣмъ въ Болоньѣ,
Въ лунной мглѣ разносятся признанья,
Отъ цвѣтовъ струится благовонье.

Лишь фонарь идущаго вельможи
На мгновенье выхватитъ изъ мрака
Между кружевъ розоватость кожи,
Длинный усъ, что крутитъ забіяка.

И его скорѣй проносятъ мимо,
А любовь глядитъ и торжествуетъ.
О, какъ пахнутъ волосы любимой,
Какъ дрожитъ она, когда цѣлуетъ.

Но вино чѣмъ слаще, тѣмъ хмельнѣе,
Дама чѣмъ красивѣй, тѣмъ лукавѣй,
Вотъ уже уходятъ ротозѣи
Въ тишинѣ мечтать о вѣчной славѣ.

И они придутъ, придутъ до свѣта
Съ мудрой думой о Юстинiанѣ
Къ тёмной двери университета,
Вѣкового логовища знаній.

Старый докторъ сгорбленъ въ красной тогѣ,
Онъ законовъ ищетъ въ беззаконьѣ,
Но и онъ порой волочитъ ноги
По весёлымъ улицамъ Болоньи.

Николай Гумилёвъ, 1912

Разве ты объяснишь мне - откуда
Эти странные образы дум?
Отвлеки мою волю от чуда,
Обреки на бездействие ум.

Я боюсь, что наступит мгновенье,
И, не зная дороги к словам,
Мысль, возникшая в муках творенья,
Разорвет мою грудь пополам.

Промышляя искусством на свете,
Услаждая слепые умы,
Словно малые глупые дети,
Веселимся над пропастью мы.

Но лишь только черед наступает,
Обожженные крылья влача,
Мотылек у свечи умирает,
Чтобы вечно пылала свеча!

1957-1958

Подъѣзжая подъ Ижоры,
Я взглянулъ на небеса
И воспомнилъ ваши взоры,
Ваши синiе глаза.
Хоть я грустно очарованъ
Вашей дѣвственной красой,
Хоть вампиромъ именованъ
Я въ губернiи Тверской,
Но коленъ моихъ предъ вами
Преклонить я не посмѣлъ
И влюбленными мольбами
Васъ тревожить не хотѣлъ.
Упиваясь непрiятно
Хмѣлемъ свѣтской суеты,
Позабуду, вѣроятно,
Ваши милыя черты,
Лёгкiй станъ, движенiй стройность,
Осторожный разговоръ,
Эту скромную спокойность,
Хитрый смѣхъ и хитрый взоръ.
Если-жъ нѣтъ... по прежню слѣду
Въ ваши мирные края
Черезъ годъ опять заѣду
И влюблюсь до ноября.

Александръ Пушкинъ, 1829

О чем философствуешь, нуль?
О самозабвенье провалов?
Об алчности интервалов?
О братстве пробоин и пуль?
О чем философствуешь, нуль?
Мы все на земле короли,
Хватает грошовых амбиций.
Лишь стоит забыться — нули
Увяжутся за единицей.
Лучи пожирают свечу,
Полжизни взвалив на закорки.
О нуль! — из тебя я торчу,
Как суслик пугливый из норки.
О нуль! — добрячок до поры,
Просвет, если сложишь ладошки.
В тебе все былые миры
Сидят, как матрешка в матрешке.
О нуль! — смертоносный овал,
Мне тайну открывший по-свойски.
Я знаю: убьют наповал —
Уйду сквозь прореху авоськи.
С отчаянья жизнь не пролей,
Свечу не задуй ненароком.
Глазеет зрачками нулей
Всевышнего зоркое ОКО.

( Для сравнения. )

Он незнатной был породы,
Он возрос среди народа,
Но, гонимый местью царской,
Злобной завистью боярской,
Он обрек себя страданью,
Казням, пыткам, истязанью
И пошел вещать народу
Братство, равенство, свободу.

И, восстанье начиная,
Он бежал в чужие краи
Из царева каземата,
От кнута, щипцов и ката.
А народ, восстать готовый
Из-под участи суровой,
От Смоленска до Ташкента
С нетерпеньем ждал студента.

Ждал его он поголовно,
Чтоб идти беспрекословно
Порешить вконец боярство,
Порешить совсем и царство,
Сделать общими именья
И предать навеки мщенью
Церкви, браки и семейство —
Мира старого злодейство!

( Дополнение. )

Лѣниво дышитъ полдень мглистый,
Лѣниво катится рѣка,
Въ лазури пламенной и чистой
Лѣниво таютъ облака.

И всю природу, какъ туманъ,
Дремота жаркая объемлетъ,
И самъ теперь великiй Панъ
Въ пещерѣ нѵмфъ покойно дремлетъ.

Ѳедоръ Тютчевъ (1829)

Полбутылки рома, два пистолета,
Сумка сменной одежды – и все готово.
Вот оно какое, наше лето.
Вообще ничего святого.

Нет, я против вооруженного хулиганства.
Просто с пушкой слова доходчивее и весче.
Мне двадцать пять, меня зовут Фокс, я гангстер.
Я объясняю людям простые вещи –

Мол, вот это мое. И это мое. И это.
Голос делается уверенный, возмужалый.
И такое оно прекрасное, наше лето.
Мы когда умрем, поселимся в нем, пожалуй.

28 июня 2008 года

Город взвален долгим вечером
На плечи людских бессонниц.
Ночь дрожит стеклянным черепом.
Я бегу, как незнакомец,
Мимо собственной комедии.
Благодушней, чем мерзавец,
Распускается столетие;
На дрожжах своих красавиц
Разбухая все проклятее,
Прибедняются по-вдовьи:
Диктатура, демократия,
Мистика, средневековье,
Провокация, двуличие,
Малодушие, шпионство...

Каннибальские обычаи
Нынче вынужден я конста...

Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.

Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.

А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.

И знаем, что в оценке поздней
Оправдан будет каждый час...
Но в мире нет людей бесслезней,
Надменнее и проще нас.

Июль 1922, Петербург

Напрасно покидалъ страну моихъ отцовъ,
Друзей души, блестящiя искусства
И въ шумѣ грозныхъ битвъ, подъ тѣнiю шатровъ
Старался усыпить встревоженныя чувства.
Ахъ! небо чуждое не лѣчитъ сердца ранъ!
Напрасно я скитался
Изъ края въ край и грозный океанъ
За мной ропталъ и волновался;
Напрасно отъ бреговъ пленительныхъ Невы
Отторженный судьбою,
Я снова посѣщалъ развалины Москвы,
Москвы, гдѣ я дышалъ свободою прямою!
Напрасно я спѣшилъ отъ сѣверныхъ стѣпей,
Холоднымъ солнцемъ освѣщенныхъ,
Въ страну, гдѣ Тирасъ бьетъ излучистой струей,
Сверкая между горъ, Церерой позлащенныхъ,
И древнiя поитъ народовъ племена.
Напрасно: всюду мысль преслѣдуетъ одна
О милой, сердцу незабвенной,
Которой имя мнѣ священно,
Которой взоръ одинъ лазоревыхъ очей
Всѣ – неба на землѣ – блаженства отверзаетъ,
И слово, звукъ одинъ, прелестный звукъ рѣчей
Меня мертвитъ и оживляетъ.

Константинъ Батюшковъ, iюль или августъ 1815

В годины праздных испытаний,
В годины мертвой суеты -
Затверденей алмазом брани
В перегоревших углях - Ты.

Восстань в сердцах, сердца исполни!
Произрастай, наш край родной,
Неопалимой блеском молний,
Неодолимой купиной.

Из моря слез, из моря муки
Судьба твоя - видна, ясна:
Ты простираешь в высь, как руки,
Свои святые пламена -

Туда, - в развалы грозной эры
И в визг космических стихий, -
Туда, - в светлеющие сферы,
В грома летящих Иерархий.

1916 г. Октябрь. Москва.

Вы - зори, зори! ясно огневые,
Как старое, кровавое вино, -
Пусть за плечами нити роковые
Столетий старых ткет веретено.

Лежу в траве на луге колосистом,
Бьется с трепетом кольцо
Из легких трав:
То змея червонным свистом
Развивается, из легких трав -
В лицо!

Обвейся, жаль!
Восторгом ядовитым
Отравлен я; мне ожерельем будь!
Мою печаль
Восторгом ядовитым
Ты осласти и - ввейся в грудь.

Ты - золотое, злое ожерелье:
Обвей меня: целуй меня -
Кусай меня,
Змея! ...
О, странное веселье!
О, заря!


Москва, апрель 1909

Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, -
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
     за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, -
     это чувство забыл я.

В этих грустных краях всё рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто; туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Бельё. И в руках скрипачей -
     деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
     на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
     Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
     тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
     да чешу котофея...

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
     колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведён в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
     продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
     чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
     да зелёного лавра.

Иосиф Бродский, декабрь 1969

Предъ ними истощаетъ
Любовь златой колчанъ.
Всё въ нихъ обворажаетъ:
Походка, лёгкiй станъ,
Полунагiя руки
И полной нѣги взоръ,
И устъ волшебны звуки,
И страстный разговоръ, –
Всё въ нихъ очарованье!
А ножка... милый другъ,
Она – харитъ созданье,
Кипридиныхъ подругъ.
Для ножки сей, о вѣчны боги,
Усѣйте розами дороги
Иль пухомъ лебедей!
Самъ Фидiй передъ ней
Въ восторгѣ утопаетъ,
Поэтъ – на небесахъ,
И труженикъ въ слезахъ
Молитву забываетъ!

Константинъ Батюшковъ, 25 апрѣля 1814

СПУТНИЦѢ

Какъ чисто гаснутъ небеса,
Какою прихотью ажурной
Уходятъ дальнiе лѣса
Въ ту высь, что знали мы лазурной...

Въ твоихъ глазахъ упрёка нѣтъ:
Тыъ тучъ закатныхъ догоранье
И сизо-розовый отсвѣтъ
Встрѣчаешь, какъ воспоминанье.

Но я тоски не поборю:
Въ пустынѣ выжженнаго неба
Я вижу мёртвую зарю
Изъ незакатнаго Эреба.

Уйдёмъ... Мнѣ болѣе невмочь
Застылость этихъ чёткихъ линiй
И этотъ сводъ картонно-синiй...
Пусть будетъ солнце или ночь!..

Иннокентiй Анненскiй, изъ цикла «Трилистникъ бумажный» изъ книги «Кипарисовый ларецъ» (1910)

Волчица съ пастью кровавой
На бѣломъ, бѣломъ столбѣ,
Тебѣ, увѣнчанной славой,
По праву привѣтъ тебѣ.

Съ тобой младенцы, два брата,
Къ сосцамъ стремятся припасть.
Они не люди, волчата,
У нихъ звѣриная масть.

Не правда-ль, ты ихъ любила,
Какъ маленькихъ, встарь, когда,
Рыча отъ браннаго пыла,
Сжигали они города?

Когда-же въ царство покоя
Они умчались, какъ вздохъ,
Ты, долго и страшно воя,
Могилу рыла для трёхъ.

Волчица, твой город тотъ-же
У той-же быстрой рѣки
Что мраморъ высокихъ лоджiй,
Колоннъ его завитки,

И ликъ Мадоннъ вдохновенный,
И храмъ святого Петра,
Покуда здѣсь неизмѣнно
Зiяетъ твоя нора,

Покуда жёсткiя травы
Растутъ изъ дряхлыхъ камней
И смотритъ мѣсяц кровавый
Желѣзныхъ римскихъ ночей?!

И городъ цезарей дивныхъ,
Святыхъ и великихъ папъ,
Онъ крѣпокъ слѣдомъ призывныхъ,
Косматыхъ звѣриныхъ лапъ.

Николай Гумилёвъ, не позднѣе 20 мая 1912 года

Все сошлось в этой жизни и стихло.
Я по комнате кончил ходить.
Упираясь в морозные стекла,
Стал крикливую кровь холодить.

Я вчера в этом доме смеялся,
Кликнул друга, подругу привез.
И на радостях плакать пытался,
Но судьбы не хватило для слез.

Так стоял в этом смолкнувшем доме.
И на божий протаяли свет
Отпечатки воздетых ладоней
И от губ западающий след.

Я рванусь на восток и на запад,
Буду взглядом подругу искать.
Но останутся пальцы царапать,
И останутся губы кричать.


1967

Над тобою мне тайная сила дана,
Это - сила звезды роковой.
Есть преданье - сама ты преданий полна -
Так послушай: бывает порой,
В небесах загорится, средь сонма светил,
Небывалое вдруг иногда,
И гореть ему ярко господь присудил -
Но падучая это звезда...
И сама ли нечистым огнем сожжена,
Или, звездному кругу чужда,
Серафимами свержена с неба она, -
Рассыпается прахом звезда;
И дано, говорят, той печальной звезде
Искушенье посеять одно,
Да лукавые сны, да страданья везде,
Где рассыпаться ей суждено.

Над тобою мне тайная сила дана,
Эту силу я знаю давно:
Так уносит в безбрежное море волна
За собой из залива судно,
Так, от дерева лист оторвавши, гроза
В вихре пыли его закружит,
И, с участьем следя, не увидят глаза,
Где кружится, куда он летит...
Над тобою мне тайная сила дана,
И тебя мне увлечь суждено,
И пускай ты горда, и пускай ты скрытна, -
Эту силу я понял давно.

Аполлон Григорьев, 1843

1

Запламенел за дальним перелеском
Янтарно-красным золотом закат.
Кузнечики назойливые треском
Кидали в нас. Вился дымок из хат.

Садились мы, и – что-то, полный смысла,
Ты вычислял, склонившись над пеньком.
И – нить плелась. И – складывались числа.
И – сумерки дышали холодком.

Ты говорил: «Летящие монады
В эонных волнах плещущих времён, –
Не существуем мы; и мы – громады,
Где в мире мир трепещущий зажжён.

В нас – рой миров. Вокруг – миры роятся.
Мы станем – мир. Над миром встанем мы.
Безмерные вселенные глядятся
В незрячих чувств бунтующие тьмы.

Незрячих чувств поверженные боги, –
Мы восстаём в чертоге мировом».
И я молчал. И кто-то при дороге
Из сумерок качался огоньком.

Твои глаза и радостно, и нежно
Из-под очков глядели на меня.
И там, и там – над нивой безбережной –
Лазурилась пучина бытия.

И чуть светил за дальним перелеском
Зеленоватым золотом закат:
Кузнечики назойливые треском
Кидали в нас. Стелился дым от хат.
( 2 )

     Короче день,— и рѣже съ океана
     Снимается сѣдая ткань тумана;
     Желтѣетъ мой любимецъ, гордый клёнъ,
     Который прихотливою судьбою
         Былъ съ рощей разлучёнъ родною
         И здѣсь межъ камней возращёнъ...
Такъ! осень царствуетъ,— и скоро, скоро птицы
     Подымутся съ полночныхъ, грозныхъ скалъ:
         На полдень путь имъ начерталъ
     Всемощный перстъ невидимой десницы.
     Усмотритъ надъ собой ихъ вереницы
         Съ высокой палубы пловецъ
И скажетъ: «Краснымъ днямъ на сѣверѣ конецъ».
( Читать дальше... )

Вильгельмъ Кюхельбекеръ, 25 сентября 1833

Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима,
Наш царь — кровавое пятно,
Зловонье пороха и дыма,
В котором разуму — темно.

Наш царь — убожество слепое,
Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,
Царь-висельник, тем низкий вдвое,
Что обещал, но дать не смел.

Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, — час расплаты ждет.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.

1906.

На даче спят. B саду, до пят
Подветренном, кипят лохмотья.
Как флот в трехъярусном полете,
Деревьев паруса кипят.

Лопатами, как в листопад,
Гребут березы и осины.
На даче спят, укрывши спину,
Как только в раннем детстве спят.

Ревет фагот, гудит набат.
На даче спят под шум без плоти,
Под ровный шум на ровной ноте,
Под ветра яростный надсад.
Льет дождь, он хлынул с час назад.
Кипит деревьев парусина.
Льет дождь. На даче спят два сына,
Как только в раннем детстве спят.

Я просыпаюсь. Я объят
Открывшимся. Я на учете.
Я на земле, где вы живете,
И ваши тополя кипят.
Льет дождь. Да будет так же свят,
Как их невинная лавина...
Но я уж сплю наполовину,
Как только в раннем детстве спят.

Льет дождь. Я вижу сон: я взят
Обратно в ад, где все в комплоте,
И женщин в детстве мучат тети,
А в браке дети теребят.
Льет дождь. Мне снится: из ребят
Я взят в науку к исполину,
И сплю под шум, месящий глину,
Как только в раннем детстве спят.

Светает. Мглистый банный чад.
Балкон плывет, как на плашкоте.
Как на плотах, кустов щепоти
И в каплях потный тес оград.
(я видел вас раз пять подряд.)

Спи, быль. Спи жизни ночью длинной.
Усни, баллада, спи, былина,
Как только в раннем детстве спят.

1

Кто без греха, пусть бросит камень,
А кто грешил, тот бросит десять.
Весы проверены веками,
Чужая ноша больше весит.

Сочтитесь, цезари, венцами
В двухвековой своей дороге:
За вас свели концы с концами
И подытожили итоги.

В свои календы, иды, ноны,
Не докучая россиянам,
Мы разочли себе каноны
Еще из лет Веспасиана.
( читать дальше )

Когда твои младыя лѣта
Позоритъ шумная молва,
И ты по приговору свѣта
На честь утратила права;

Одинъ среди толпы холодной
Твои страданья я дѣлю
И за тебя мольбой безплодной
Кумиръ безчувственный молю.

Но свѣтъ... Жестокихъ осужденiй
Не измѣняетъ онъ своихъ:
Онъ не караетъ заблужденiй,
Но тайны трѣбуетъ для нихъ.

Достойны равнаго презрѣнья
Его тщеславная любовь
И лицемѣрныя гоненья:
Къ забвенью сердце приготовь;

Не пѣй мутительной отравы;
Оставь блестящiй, душный кругъ;
Оставь безумныя забавы:
Тебѣ одинъ остался другъ.

Александръ Пушкинъ, 1829

М.А.Бородаевской

Как речь славянская лелеет
Усладу жён! Какая мгла
Благоухает, лунность млеет
В медлительном глагольном ла!

Воздушной лаской покрывала,
Крылатым обаяньем сна
Звучит о женщине: она,
Поёт о ней: очаровала.

Не позднее 1910

Я забыл. Я бежал. Я на воле.
Бледным ливнем туманится даль.
Одинокое, бедное поле,
Сиротливо простертое вдаль.

Не страшна ни печаль, ни тоска мне:
Как терзали — я падал в крови:
Многодробные, тяжкие камни
Разбивали о кости мои.

Восхожу в непогоде недоброй
Я лицом, просиявшим как день.
Пусть дробят приовражные ребра
Мою черную, легкую тень!

Пусть в колючих, бичующих прутьях
Изодрались одежды мои.
Почивают на жалких лоскутьях
Поцелуи холодной зари.

Над простором плету, неподвижен,
Из колючей крапивы венок.
От далеких поникнувших хижин
Подымается тусклый дымок.

Ветер, плачущий брат мой,— здесь тихо.
Ты пролей на меня свою сонь.
Исступленно сухая гречиха
Мечет под ноги яркий огонь.

1907, Париж

КЪ НИСѢ

Ниса, Ниса, Богъ съ тобою!
Ты презрѣла дружнiй гласъ,
Ты поклонниковъ толпою
Оградилася отъ насъ.

Равнодушно и безпечно,
Легковѣрное дитя,
Нашу дань любви сердечной
Ты отвергнула шутя.

Нашу вѣрность промѣняла
На невѣрный блескъ, пустой, —
Нашихъ чувствъ тебѣ, знать, мало,
Ниса, Ниса, Богъ съ тобой!

Ѳедоръ Тютчевъ (1825)

2. Второе вступление

Непрошеные гости
Сошлись ко мне на чай,
Тут, хочешь иль не хочешь,
С улыбкою встречай.

Глаза у них померкли,
И пальцы словно воск,
И нищенски играет
По швам убогий лоск.

Забытые названья,
Небывшие слова...
От темных разговоров
Тупеет голова...

Художник утонувший
Топочет каблучком,
За ним гусарский мальчик
С простреленным виском...

А вы и не рождались
О, мистер Дориан,—
Зачем же так свободно
Садитесь на диван?

Ну, память — экономка,
Воображенье — boy,
Не пропущу вам даром
Проделки я такой!

1927

Посвящается гг.Страхову,
Розанову, Тихомирову и К°

Я был ревнитель правоверия,
И съела бы меня свинья,
Но на границе лицемерия
Поворотил оглобли я.

Душевный опыт и история,
Коль не закроешь ты очей,
Тебя научат, что теория
Не так важна, как жизнь людей.

Что правоверие с безверием
Вспоило то же молоко
И что с холодным лицемерием
Вещать анафемы легко.

Стал либерал такого сорта я,
Таким широким стал мой взгляд,
Что снять ответственность и с чёрта я,
Ей-Богу, был бы очень рад.

Он скверен, с гнусной образиною,
Неисправим – я знаю сам.
Что ж делать с эдакой скотиною?
Пускай идёт ко всем чертям.

Октябрь 1894

Опять незримыя усилья,
Опять невидимыя крылья
Приносятъ сѣверу тепло;
Всё ярче, ярче дни за днями,
Ужъ солнце чёрными кругами
Въ лѣсу деревья обвело.

Заря сквозитъ оттѣнкомъ алымъ,
Подёрнутъ блескомъ небывалымъ
Покрытый снѣгомъ косогоръ;
Ещё лѣса стоятъ въ дремотѣ,
Но тѣмъ слышнѣе въ каждой нотѣ
Пернатыхъ радость и задоръ.

Ручьи, журча и извиваясь
И межъ собой перекликаясь,
Въ долину гулкую спѣшатъ,
И разыгравшiяся воды
Подъ бѣломраморные своды
Съ веселымъ грохотомъ летятъ.

А тамъ по нивамъ на просторѣ
Рѣка раскинулась какъ море,
Стального зеркала свѣтлѣй,
И рѣчка къ ней на середину
За льдиной выпускаетъ льдину,
Какъ будто стаю лебедей.

Аѳанасiй Фетъ <1859>

Часами я сижу за препаратом
И наблюдаю жизни зарожденье:
Тревожно бьётся под живым субстратом
Комочек мышц – о, вечное движенье.

Движенье – жизнь. Сложнейший из вопросов.
Но все догадки – всуе, бесполезны.
Возникло где? Во глубине хаосов?
Пришло откуда? Из предвечной бездны?

Бессилен мозг перед деяньем скрытым:
Завеса пала до её предела:
Здесь времена космические слиты
В единый фокус – клеточное тело.

Я тон усилил до органной мощи
Катодной схемой, – слышу ритмы струек:
Несуществующее, а уж ропщет!
Неявленное, а уж протестует!

Должно быть, жизнь – заведомая пытка –
В зародыше предвидит истязанье:
В равёртыванье жизненного свитка
Звучит по миру жгучее страданье.

Но страшны тоны сердца, и тревога
За бытие земное не случайна.
Да, мера жизни – это мера Бога
И вечно недоступная нам тайна.

30 мая 1943

Помню - папа еще молодой,
Помню выезд, какие-то сборы.
И извозчик лихой, завитой,
Конь, пролетка, и кнут, и рессоры.

А в Москве - допотопный трамвай,
Где прицепом - старинная конка.
А над Екатерининским - грай.
Все впечаталось в память ребенка.

Помню - мама еще молода,
Улыбается нашим соседям.
И куда-то мы едем. Куда?
Ах, куда-то, зачем-то мы едем...

А Москва высока и светла.
Суматоха Охотного ряда.
А потом - купола, купола.
И мы едем, все едем куда-то.

Звонко цокает кованый конь
О булыжник в каком-то проезде.
Куполов угасает огонь,
Зажигаются свечи созвездий.

Папа молод. И мать молода,
Конь горяч, и пролетка крылата.
И мы едем незнамо куда -
Всё мы едем и едем куда-то.

Давид Самойлов, 1966

Течет таинственно живущего вода
Из вечной темноты в Земли ночное устье.
Свет — мимолетный миг, а вечность — темнота
И в этой темноте томящее предчувствье.

Там Солнце черное на черных небесах
Свой испускает свет невидимый и черный
И в черной пустоте на черных же лучах
Летит в пространство весть о мощи необорной.

Там реки черные медлительно текут,
Меж черных берегов волнуются и плещут
И зыби черные по лону вод бегут
И блики черные в невидимое мещут.

И мы все бродим там — мы те же и не те.
Как бродят призраки, видения, фантомы:
О, двойственная жизнь: очами в светлоте,
А умозрением — во тьме нам незнакомой.

Тьма, тьма везде! Эреб! Зияющая тьма!
Круженье черных звезд и черных электронов.
В фантасмагории — безумие ума.
Но в том безумии — неистовство законов.

26 апреля 1943, Челябинск

1

Въ обители ничтожества унылой,
О незабвенная! прими потоки слёзъ,
И вопль отчаянья надъ хладною могилой,
И горсть, какъ ты, минутныхъ розъ!
Ахъ! тщетно всё! Изъ вѣчной сѣни
Ничѣмъ не призовёмъ твоей прискорбной тѣни:
Добычу не отдастъ завистливый Аидъ.
Здѣсь онѣмѣнiе; всё хладно, всё молчитъ,
Надгробный факелъ мой лишь мраки освѣщаетъ...
Что, что вы сдѣлали, властители небесъ?
Скажите, что краса такъ рано погибаетъ!
Но ты, о Мать-Земля! съ сей данью горькихъ слезъ
Прими почившую, поблёклый цвѣт весеннiй,
Прими и успокой въ гостепрiимной сѣни!

Контантинъ Батюшковъ, 1817-1818

Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был
И что я презирал, ненавидел, любил.

Начинается новая жизнь для меня,
И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.

Больше я от себя не желаю вестей
И прощаюсь с собою до мозга костей,

И уже, наконец, над собою стою,
Отделяю постылую душу мою,

В пустоте оставляю себя самого,
Равнодушно смотрю на себя - на него.

Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня,
Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня,

Сновидения ночи и бабочки дня,
Здравствуй, все без меня и вы все без меня!

Я читаю страницы неписаных книг,
Слышу круглого яблока круглый язык,

Слышу белого облака белую речь,
Но ни слова для вас не умею сберечь,

Потому что сосудом скудельным я был
И не знаю, зачем сам себя я разбил.

Больше сферы подвижной в руке не держу
И ни слова без слова я вам не скажу.

А когда-то во мне находили слова
Люди, рыбы и камни, листва и трава.

Тело не заболевает просто так,
оно микробов своих сжимает в кулак.

Тело переносит такой мороз,
что матерится охрана,
в воротник бушлата засунув нос.

Тело сутками идёт и идёт без еды,
по руслам ручьёв и рек заметая следы.

Тело никогда не делает вид,
всё в нём как на ладони - если хозяин спит.

Тело терпит и терпит, тянет, не покладая рук,
старится и болеет: от обид, чувства вины, разлук.

А если когда прощёная возликует душа,
ступает, как нет его, не дыша.

Оно, как Савельич, службу несёт по гроб.
Потому - при прощании, ласточка,
   потому - при прощании, ласточка,
       поцелуй его тихо в лоб.

Дмитрий Эммануилович Шноль

/из книги 2010-го года/

Из тлена – из Земли подъемлют запах розы,
Левкой и ландыши – тончайший аромат:
Нерукотворные, священные наркозы,
Блаженных перемен необратимый ряд.

Из праха свой нектар ткут винограда лозы,
Миндаль и финики, лимоны и гранат...
Тайноутробные текут метаморфозы:
Мир в поисках! Мир творчеством объят!

О, сердце бедное, из смерти, зла и праха,
Из смертоносных язв, сверхжизненных скорбей,
Слез окровавленных, терзающего страха

Ты, всепобедное, в борьбе земной своей,–
Точишь чистейший сок добра, благоговенья,
Величия души, любви и песнопенья.

Как живется?
Об этом спроси у стихов.
Их то душит мороз,
то гнетет от мехов.
То им в тягость подзол,
то песчаник не впрок.
Им то узок камзол.
То толщинник широк.
Им носи, подавай
то в обход, то в обгон
на поду — каравай,
со слезой — самогон.
Им возвысь то стрельца,
то, простите, царя.
Их — то в степь без конца.
То катай — за моря.
А еще — воскреси
и да не обессудь.
Оживи, обнеси,
вечно праведным будь.
Не горюй на мели,
не беги от облав.
Грязь молвы — обели.
Клевету — обезглавь.
Чтобы вдоволь удач
без тщеславной шуги.
Если плачется — плачь.
Петь не можешь— моги.

Конец 70-х - начало 80-х

А. Суркову

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина -
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала:- Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.

«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.

Софье Кревс

Бьётся в тесной печурке огонь.
На поленьях смола, как слеза.
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко.
А до смерти - четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.

1941

Алексей Сурков

Всю войну под завязку я все к дому тянулся,
И хотя горячился, воевал делово.
Ну а он торопился, как-то раз не пригнулся,-
И в войне взад-вперед обернулся, за два года - всего ничего!

Не слыхать его пульса с сорок третьей весны,
Ну а я окунулся в довоенные сны.
И гляжу я, дурея, но дышу тяжело...
Он был лучше, добрее, ну а мне повезло.

Я за пазухой не жил, не пил с господом чая,
Я ни в тыл не стремился, ни судьбе под подол,
Но мне женщины молча намекали, встречая:
Если б ты там навеки остался, может, мой бы обратно пришел.

Для меня не загадка их печальный вопрос -
Мне ведь тоже не сладко, что у них не сбылось.
Мне ответ подвернулся: "Извините, что цел!
Я случайно вернулся, вернулся, ну а ваш не сумел".

Он кричал напоследок, в самолете сгорая:
- Ты живи, ты дотянешь! - доносилось сквозь гул.
Мы летали под богом, возле самого рая -
Он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул.

Встретил летчика сухо райский аэродром.
Он садился на брюхо, но не ползал на нем,
Он уснул - не проснулся, он запел - не допел,
Так что я вот вернулся, ну а он не сумел.

Я кругом и навечно виноват перед теми,
С кем сегодня встречаться я почел бы за честь.
И хотя мы живыми до конца долетели,
Жжет нас память и мучает совесть - у кого? У кого она есть.

Кто-то скупо и четко отсчитал нам часы
Нашей жизни короткой, как бетон полосы.
И на ней - кто разбился, кто - взлетел навсегда...
Ну а я приземлился, а я приземлился - вот какая беда.

Последнею усталостью устав,
Предсмертным умиранием охвачен,
Большие руки вяло распластав,
Лежит солдат.
Он мог лежать иначе,
Он мог лежать с женой в своей постели,
Он мог не рвать намокший кровью мох,
Он мог...
Да мог ли? Будто? Неужели?
Нет, он не мог.
Ему военкомат повестки слал.
С ним рядом офицеры шли, шагали.
В тылу стучал машинкой трибунал.
А если б не стучал, он мог?
Едва ли.
Он без повесток, он бы сам пошёл.
И не за страх - за совесть и за почесть.
Лежит солдат - в крови лежит, в большой,
А жаловаться ни на что не хочет.

Борис Слуцкий, 1957

Хлеб наш насущный
Даждь нам днесь

«Отче Наш»

Ни во что ставящий малое
Мало-помалу сам приходит в упадок

Соломон

Каждая корочка хлеба священна!
Каждая крошка и каждый кусок!
Хлеб — это труд беспримерно тяжелый.
Труд на полях — бесконечно высок!

Тот, кто изведал нужду и лишенья.
Тот, кто в тюрьме без конца голодал,
Ведает цену священному хлебу,
Как бы кусок ни был черств или мал.

Роскоши кухни, тончайшие блюда
Яства заморские, сласти, вино —
Все это бледно — насущного хлеба
Им заменить никогда не дано.

В хлебе таится великая сила,
Равной которой нигде не найти:
Тысячи лет позади им мы жили.
Тысячи лет будем жить впереди.

Да не уроним мы на пол небрежно,
Да не наступим ногой мы на хлеб,—
Лишний кусок сбережем для голодных,
Кто без работы, кто нищ или слеп.

Осень-то, ёхсина мать,
как говаривал Ваня Батищев,
младший сержант,
родом из глухомани сибирской,

павший в бою
за свободу Чехословакии.
Осень-то, ю-маю,
все деревья в жёлтой иллюминации.

1959

Ян Сатуновский

Отважный зодчий и ваятель
И враг Эвклида - постоянства,
Бессмертный преобразователь
Многоструктурного пространства.

Пространство наше было куце,
Но он пришел к великой цели
И доказал: пересекутся
И параллели к параллелям,—

Пусть далеко, но непременно;
И вот из нового Начала
Гармония иных вселенных
Уму нежданно зазвучала,—

Вселенных энных измерений:
Цветут поля, бегут потоки.
Восходят тензорные тени.
Гремят источники и стоки.

Так пали лживые покровы
И, неразгаданный от века,
Мир развернулся в духе новом
Пред умозреньем человека.

Прозрел он тьмы едино слитых
Пространств в незыблемости узкой,
Колумб вселенных тайно скрытых,
Великий геометр русский.

Изваянные в мраморе сатир
и нимфа смотрят в глубину бассейна,
чья гладь покрыта лепестками роз.
Наместник, босиком, собственноручно
кровавит морду местному царю
за трех голубок, угоревших в тесте
(в момент разделки пирога взлетевших,
но тотчас же попадавших на стол).
Испорчен праздник, если не карьера.
Царь молча извивается на мокром
полу под мощным, жилистым коленом
Наместника. Благоуханье роз
туманит стены. Слуги безучастно
глядят перед собой, как изваянья.
Но в гладком камне отраженья нет.

В неверном свете северной луны,
свернувшись у трубы дворцовой кухни,
бродяга-грек в обнимку с кошкой смотрят,
как два раба выносят из дверей
труп повара, завёрнутый в рогожу,
и медленно спускаются к реке.
Шуршит щебёнка.
     Человек на крыше
старается зажать кошачью пасть.

из цикла "Post aetatem nostram"

1970

Иосиф Бродский

IX

"Вчера я сунул руку в песок и нащупал её руку. И потом весь день герани во дворах поглядывали на меня со значением. Лодки, вытащенные на берег, стали чем-то знакомым, родным. И вечером, поздно, когда я снимал с неё серьги, чтобы поцеловать так, как мне хотелось, - упираясь спиной в церковную ограду, - море зашумело, и Святые вышли со свечками посветить мне".

Несомненно, для каждого из нас существует особенное, неповторимое чувство, и если ты не ухватил его, не отделил вовремя, чтобы потом жить с ним, так чтобы оно наполняло зримые действия, - плохо твоё дело.

Одиссеас Элитис

Перевод И. Ковалёвой

Честь вечная и память тем, кто в буднях жизни
воздвиг и охраняет Фермопилы,
кто, долга никогда не забывая,
во всех своих поступках справедлив,
однако милосердию не чужд,
кто щедр в богатстве,
но и в бедности посильно щедр
и руку помощи всегда протянет,
кто, ненавидя ложь, лишь правду говорит,
но на солгавших зла в душе не держит.

Тем большая им честь, когда предвидят
(а многие предвидят), что в конце
появится коварный Эфиальт
и что мидяне всё-таки прорвутся.

1901, 1903

Константинос Кавафис

Перевод С. Ильинской

Если избранником судьбы ты стал достойно,
смотри, каким путём к тебе приходит власть.
Сейчас ты славен, подвиги твои
молва проворная несёт из уст в уста,
из края в край земли; поклонников толпа
тебя почётом в Риме окружает,
но радости не будет на душе,
не будет чувства, что судьбы своей достоин,
когда в Александрии, после пышной встречи,
на окровавленном подносе Теодот
тебе главу Помпея поднесёт.

Ты думаешь, что жизнь твоя скромна,
течёт без бурь, вдали от треволнений
и нет в ней места ужасам подобным?
Не обманись, быть может в этот час
в соседний дом, такой спокойный, мирный,
неслышной поступью заходит Теодот
и столь же страшную главу с собой несёт.

1911(?), 1915

Константинос Кавафис

Перевод С. Ильинской